Елена Кузнецова
Aug. 30th, 2008 01:28 pm![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
abuelaЭто не со мной. Это ли «не счастье».
Я как-то с детства, когда ко мне пришло знание, что не все люди «хороши и одинаковы», пыталась постичь эту «неодинаковость» Мне со школьных времён было интересно, чем плохи все евреи, чем плохи все арабы, чем плохи все русские. Удовлетворяющих мою пытливую душу ответов, я не получила до сих пор. Я люблю Израиль за девочек, «живущих» на нашем форуме, я люблю Америку за «Пролетая над гнездом кукушки», арабские страны я люблю за красивых людей и красивую музыку, Россию за то, что это Моя Родина. Опять же степень моего отвращения и ненависти будет абсолютна одинакова к убийцам, грабителям, насильникам, вне зависимости от их цвета кожи и вероисповедания.
Так получилось, что прекрасным вчерашним днём муж оставил меня в пользу заливки бетонной крыши на гараже своего друга. Сын «ушёл» к бабушке. И я осталась совершенно одна в практически убранной квартире. Делать мне было нечего и неохота. Жара с утра была больше 30 градусов. Поэтому, я предавалась самому замечательному делу – ела вредную тяжёлую пищу, как то: бутерброды с колбасой, овощами и майонезами, и смотрела вредные передачи, как то: новости.
После первого же выпуска меня охватила паника и шок. Я, знаете, давно по себе замечала, что перестала испытывать чувство сострадания. Такое чистое, как в детстве. Вчера же, наверное, благодаря моему нынешнему положению (а муж настаивает, что благодаря жаре и тяжёлой пище), меня охватило ощущение принадлежности к событиям. Я так живо представила себя, как есть, на месте тех людей.
Например,
лето и жара. И у меня есть сын. И муж. И ещё «вдруг девочка» под сердцем. На балконе сушится бельё. Солнце заливает всю нашу квартиру на втором этаже. И есть у меня в этой квартире 20 кг несвязанной пряжи и целый комод неперешитых тканей. И веду я конкурсы на любимом форуме. И просто общаюсь в Интернете. И всё у меня хорошо. И муж не пьёт, не бьёт и любит, и я люблю, и сын, и целый автопарк машинок.
Нет, оно, конечно уже несколько лет было неспокойно, но куда же деваться-то? Переезжать некуда. Да и здесь дом, работа, садик, обменная карта беременной женщины, пряжи 20 кг и старый карагач шелестит ветками в окна. Муж с утра ушёл то ли на работу (узнать, что с этой работой дальше), то ли к матери, потому что недозвониться ей со вчерашнего вечера. «Абонент не доступен». А у моих «абонент доступен», но трубку не берут. И я волнуюсь сильно. Поэтому он должен заскочить ещё и к ним. Со вчерашнего дня идут эвакуационные автобусы. Но мы успеем сегодня. Или завтра. Или вообще всё это прекратится. С утра нет электричества. На всякий случай я набрала большой таз воды. Тюки я собирать не хочу, потому что это уже всё. Это значит, что мы уезжаем в неизвестность. Я подожду немного. Пойдём, сынок, я почитаю тебе книжку.
Читая книжку, мы засыпаем. Я просыпаюсь от тишины. Суета и крики последних дней куда-то исчезли. Солнце всё также светит в квартиру, карагач также шумит листьями в открытые окна. Но тихо. Я знала, что всё это просто дикий кошмар, что стоит поспать и всё образуется. Я, наверное, опять заснула на спине, и мне нечем было дышать, и приснился кошмар. Вот, рядом посапывает сынок. На лобике выступили капельки пота – жарко ему со мной спать. Горячие мы. В бок меня сильно колет очередная машинка. В животе ворочается кто-то невидимый. Как же хорошо! – Муж! – зову я. Никто не откликается. Наверное не слышит. Придётся вставать. Тогда могу разбудить сына. Но мне же надо рассказать ему про такой жуткий кошмар. Ну, почему он такой тугоухий! – Муж!
- Бу-бух. – что-то упало. Большое. Муж не отзывается. В животе очередной кульбит и я просыпаюсь окончательно.
- Бу-бух. Где-то довольно далеко, что-то падает, что ли. Большое. Или не падает? Я холодею до самых пяток. Сколько же мы спали? Уже все уехали? ГДЕ ЭТОТ ЧЁРТОВ МУЖ!?
- Мама, я уже проснулся. Можно мне уже вставать? Мне приснился страшный сон про железную машину – комбай.
- Мне тоже, сыночка.
- Тебе тоже про комбай?
Наверное, надо собрать всё нужное. Всё, что я смогу унести одна.
Я выглядываю в окно. На улице совершенно пусто. Так, собираем документы, хорошо, что мужнины я ему сразу с утра засунула в карман. МУУУУЖ! Не раскисать, потом. Я звоню, сети нет. Собираем сыновы трусики, колготки, тёплую кофту, куртку и шапку. Себе надо что-то взять, хотя бы бельё. А мужу? Брать?
- И эту мафынку? А куда мы идём?
Действительно, а куда? – Бу-бух – уже гораздо ближе
- Мама! Что это? Комбай?
Вряд ли на площади нас ждёт последний автобус. И эти «бу-бухи», поди, танки какие-нибудь. Я собираю консервы и печенье и конфеты. Наливаю трёхлитровую бутылку воды из таза.
- Взьььььььььбуууух! – рвётся где-то совсем рядом.
- Мама!
- Скручивай зелёное одеяло. Быстрей! Мы идём в подвал.
Пакет с едой и одеждой, сумка с обменной картой, документами и мафынкой, туго свёрнутое тёплое одеяло, сын и «вдруг девочка» под сердцем. Мы сбегаем в подвал. Окна не закрыла! Бельё на баконе! Ключ» ключ от замка подвала!
Замка нет.
- Взьььььььььбуууух!
Мы распахиваем дверь. И совершенно слепые от солнца и темноты закатываемся в подвал.
- Взьььььььььбуууух!
- Дверь придавите. Там бруса кусок. – слышится мужской голос.
Люди! Как хорошо, что кошмары, где я совсем одна брожу по брошенному городу, не сбываются.
Внутри – тёть Света с первого этажа, дед Андрей из квартиры напротив и молодая девчонка сверху с младенцем. Девчонку зовут Аней, младенца, по-видимому, «сынок». Свет идёт от фонаря на батарейках. Мощный фонарь – такие шахтёры на каски одевают. Интересно, кто догадался его захватить (а я даже спички не взяла) и насколько его хватит?
У тёть Светы, лежачая мать. Куда она с ней? По каким дорогам, каким автобусом? Скорая везти отказалась. Тётя Света сидит на перевёрнутом ящике, раскачивается из стороны в сторону и тихонько тянет какую-то заунывную песню. Где сейчас её мама, я не спрашиваю.
Дед Андрей – балагур и пьяница. Он сразу сказал, что не поедет никуда. Он здесь родился, здесь и останется. Да и кому он там нужен, старый. А тут у него ванная есть и портвейна три литра под кроватью.
Аня, как и я, ждёт мужа. С утра он ушёл узнать, что с Аниной сестрой. У неё, так же младенец, и так же, сынок. Они хотели уезжать вместе. Чтобы потом не растеряться. Ведь свой родной человек всегда поможет. Но мужа до сих пор нет. И телефон не работает. А дома собраны тюки. И что хватать, когда начало «бУхать», Аня не знала. Схватила тот, куда пихала памперсы. А там ещё оказались фотоальбомы, да платье её свадебное, да пуховая подушка, подаренная свекровью на свадьбу. А теперь бежать в квартиру страшно очень.
Мы садимся на овощной ящик у стены. Дед открывает какую-то бутылку и предлагает всем «за знакомство». Аня отказывается – она кормит, я отказываюсь практически по той же причине, тётя Света не откликается совсем. – Ээх, одни бабы! - говорит дед и, косясь на моего сына, отпивает прямо из горла.
- Мама, меня грязища кусает. Помой мне попу.
Да, господи, где же я тебя буду мыть?
- Туалет у нас вон в том закутке. – дед направляет луч фонарика вдаль. – Я ведро из дома принёс.
- Спасибо.
- Куришь?
- Нельзя мне – беременная я.
- Ну, как знаешь. У меня тут три пачки болгарских и «Беломор» ещё.
Я достаю из сумки бумажный платочек, мочу его водой из бутылки и мою сына.
Дед уходит курить в какие-то дальние комнаты подвала, тётя Света всё также раскачивается на табуретке, Анин ребёнок начинает истошно орать. Сын берёт из сумки мафынку и играет с ней. Он уже взрослый парень. На следующей неделе ему будет четыре. Он, наверное, понимает, что тут не место капризничать и чего-то требовать. Я достаю из сумки книжку, которую сын брал в детский сад и я потом забирала обратно, направляю луч фонаря на неё и начинаю читать. Книжка «Про то, как слонёнок пошёл учиться». В подвале восцаряется спокойствие. Младенец чмокает мамину грудь, тётя Света перестаёт петь, возвращается кашляющий дед и заново откупоривает бутылку. Я читаю.
- Мама, а скоро комбай уйдёт? – шёпотом спрашивает меня сын. Я делаю перерыв и задумываюсь. «Вжжики» и «бубухи» происходят уже гораздо чаще. Нас иногда даже немного качает, как при землетрясении. Интересно, с какой наибольшей частотой может это происходить? И как далеко от нас всё это «падает»?
- Скоро. Вот поспим мы с тобой. А утром комбайна уже не будет. И мы пойдём домой. У меня бельё там сушится. На балконе. И окна не закрыты. Вдруг дождь пойдёт – ковры замочит. Да надо сготовить что-нибудь – отец придёт.
- А где папа?
-------
Я дочитываю книжку. И решаю, что пора поесть. Хотя. Из всех присутствующих, похоже, только мы с сыном прибыли с едой. И неизвестно, сколько ещё времени нам тут сидеть. И неизвестно, что там наверху в квартирах. Я решаю отложить трапезу, но сын, видимо, прочитав мои мысли, заявляет, что он голоден. Я злюсь на сына и на этих тетёх, которые не позаботились взять самое необходимое. Ну, вот зачем этой дуре свадебное платье? Взяла бы лучше пару буханок хлеба. А мне сына кормить и самой чего-то надо есть. Ведь я не одна. А надо всем, наверняка, предложить.
- У меня тут в подвале ячейка. Там картошка есть и морковка и капуста, соленья всякие – слышится тихий голос тёти Светы. – Замок отвёрткой открывается.
- У меня нож с собой армейский, - говорит дед. Испечь можно в дальней комнате, в следующем подъезде, где я курю.
- Я достаю банку тушёнки. Я не хочу испытывать чувство стыда за свои мысли. Потому что у меня сын, и я должна его спасти. И мои мысли верные. Да.
Я оставляю сына с Аней. Её малыш спит. С моим они рассуждают про то, какая машина «гораздо быстрее». Мы идём с дедом и тёть Светой в её ячейку. Дед светит нам зажигалкой, потому что сыну страшно оставаться без фонаря. Мы набираем картошки и морковки, банку солёной капусты и помидоров и компот и варенье. Идём с дедом в соседний подъезд печь картошку. Он трет о штаны и чистит морковку моему сыну. Я беру у него болгарскую сигарету, закуриваю и реву. Картошка готова. Мы выкатываем её из костра в брошенный деревянный ящик и несём остальным. Дед открывает мою тушёнку, помидоры и компот, Аня достаёт из своего «необходимого» фамильные серебряные чайные ложки. Вкусно. Мою воду мы расходуем сразу же – разбавляем компот, вылив половину банки в «туалет», пьём и моем ребятишек. От Аниного свадебного подъюбника дед отрывает внушительный кусок тюли в качестве фильтра и идёт за водой. Говорит, что горячую уж наверняка можно пить и из подвальных кранов.
На улице всё также «взжикает» и «бубухает». Я читаю книжку «на память» смотря не в неё, а на свет, пробивающийся из-за подвальной двери. Уже скоро стемнеет. Надо укладываться спать. Я вешаю сумку с едой на крюком загнутую железяку у потолка, чтобы не добрались крысы. Все отходы мы относим в соседний подъезд. С тёть Светиного погреба я снимаю одну доску. Стелю на неё полодеяла, ложусь, сына укладываю себе на живот и закрываю сверху вторым полодеялом. Тёть Света всё также сидит на своём ящике. Аня прислонилась к стене, положив между ней и собой свою пуховую подушку. Дед допивает содержимое бутылки и уходит курить. Я пою сыну песенку, а он поёт мне. И мы засыпаем. Я плачу. Тихонько, чтобы никого не разбудить. Я очень хочу разреветься, но знаю, что не должна пугать сына. Всё образуется. Завтра мы выйдем наверх и всё будет, как прежде. А, возможно, надо просто заснуть, и этот кошмар, этот морок исчезнет. Ведь так не может быть. Ведь всё должно быть иначе – целый комод неперешитых тканей, пятак солнца на полу, листья карагача в окна, сын спит, муж рядом, родной, колючий, и в пузе кувыркается, благо места ещё много, «вдруг девочка».
Рядом, «чтобы никого не разбудить» тихонечко плачет Аня.
Грохот железной двери, мечущиеся лучи света. Я хватаю сына и свою сумку из-под головы и бегу в «туалетный закуток». Он обнимает меня ножками и ручонками. Я закрываю ему рот рукой. Голоса. Я не могу разобрать, чего они хотят. Я не могу разобрать, сплю я или нет. Я вижу глаза сына. Они открыты. Но он молчит, а я не убираю руку с его рта. Я как будто оглушена. Всё очень быстро, громко, светло. Тёть Света скручивает моё одеяло, дед снимает пакет с продуктами с крюка.
- Моё! – ору я.
Нас выводят из подвала и садят в вахтовку. Их трое. Молодые совсем. Младше меня. Сын держит пакет с едой, я держу одеяло и сумку. Нас везут куда-то. Тёть Светы с нами нет. Дед курит в форточку, я подхожу к нему и незаметно от сына делаю пару затяжек.
Нас привозят в какой-то дом отдыха. Ещё довольно темно. Но, по-видимому, скоро будет рассвет. Телефон у меня сел, а зарядить негде и я не могу посмотреть, который час.
В комнате ещё очень много кроватей. Нам с сыном дают одну. Половина комнаты храпит, кто-то тихонечко скулит – плачет. Я кладу своё одеяло поверх казённого белья, сумку под голову, пакет с едой и сыновой одеждой между стеной и сыном. Сама умещаюсь с краю. Мне кажется, я схожу с ума. Я очень жду рассвета. Я боюсь заснуть опять.
Мяукает кот. Наверное, кто-то в спешке забыл его в квартире и он теперь орёт с голода и со страха. Звук открываемой двери. Господи, опять! Я вскакиваю, где сын? Муж прямо в обуви подлетает ко мне.
– Что!? Что случилось!? С ребёнком что-то?
- С каким? Где сын!?
- Ты плохо себя чувствуешь!? Тебе кошмар приснился?
- Мууууууужжжжж!
Он садится на диван, затаскивает меня к себе на колени, качает и говорит: «тишь, тииишь, тишь». Я кладу голову ему на плечо, руку на ямочку под ключицей. Муж. Родной. Любимый. Хороший. Рядом. Живой. Сын у бабушки. Я в самой середине страны. В Сибири. В животе «вдруг девочка». На втором канале олимпиада в Пекине. Пятно солнца на полу, шелест листьев карагача. Я рассказываю ему сон и прошу срочно привести домой ребёнка, потому что мы должны быть вместе. Меня охватывает паника оттого, что сына нет рядом. Муж ругается, идёт заваривать мне чай, включает женский гандбол и велит смотреть и рассказывать, что я вижу.
А я не вижу ничего, кроме своего сна. И я боюсь, уже в реале, что сон мой – это не сон. Что сном является как раз женский гандбол и олимпиада в Пекине. И я боюсь проснуться. Боюсь, что какой-нибудь Шота или Лёша, науськанный вездесущей агитацией может подстеречь меня где-нибудь в кустах у общественного туалета этого дома отдыха и забить прикладом в лицо и «вдруг девочку» только потому, что я русская или кавказкой национальности. Боюсь, что сын тогда останется совсем один. Боюсь, что я, не выдержав напряжения и бессилия и страха, могу сама забить какой-нибудь острой деревяшкой какого-нибудь Шоту или Лёшу, только потому, что я его боюсь. Мне очень страшно, что мы это можем сделать друг с другом ради того, чтобы кто-нибудь высокопоставленный в тёплом кабинете с Интернетом и чистой водой в унитазном бачке получил очередной перевод из заокеанского банка. Страшно после совместных игр в песочнице, после совместного запекания картошки в подвале стать зверьми, врагами по желанию одного властолюбивого человека.
(с) Е. Кузнецова 10 Авг. 2008.
Я как-то с детства, когда ко мне пришло знание, что не все люди «хороши и одинаковы», пыталась постичь эту «неодинаковость» Мне со школьных времён было интересно, чем плохи все евреи, чем плохи все арабы, чем плохи все русские. Удовлетворяющих мою пытливую душу ответов, я не получила до сих пор. Я люблю Израиль за девочек, «живущих» на нашем форуме, я люблю Америку за «Пролетая над гнездом кукушки», арабские страны я люблю за красивых людей и красивую музыку, Россию за то, что это Моя Родина. Опять же степень моего отвращения и ненависти будет абсолютна одинакова к убийцам, грабителям, насильникам, вне зависимости от их цвета кожи и вероисповедания.
Так получилось, что прекрасным вчерашним днём муж оставил меня в пользу заливки бетонной крыши на гараже своего друга. Сын «ушёл» к бабушке. И я осталась совершенно одна в практически убранной квартире. Делать мне было нечего и неохота. Жара с утра была больше 30 градусов. Поэтому, я предавалась самому замечательному делу – ела вредную тяжёлую пищу, как то: бутерброды с колбасой, овощами и майонезами, и смотрела вредные передачи, как то: новости.
После первого же выпуска меня охватила паника и шок. Я, знаете, давно по себе замечала, что перестала испытывать чувство сострадания. Такое чистое, как в детстве. Вчера же, наверное, благодаря моему нынешнему положению (а муж настаивает, что благодаря жаре и тяжёлой пище), меня охватило ощущение принадлежности к событиям. Я так живо представила себя, как есть, на месте тех людей.
Например,
лето и жара. И у меня есть сын. И муж. И ещё «вдруг девочка» под сердцем. На балконе сушится бельё. Солнце заливает всю нашу квартиру на втором этаже. И есть у меня в этой квартире 20 кг несвязанной пряжи и целый комод неперешитых тканей. И веду я конкурсы на любимом форуме. И просто общаюсь в Интернете. И всё у меня хорошо. И муж не пьёт, не бьёт и любит, и я люблю, и сын, и целый автопарк машинок.
Нет, оно, конечно уже несколько лет было неспокойно, но куда же деваться-то? Переезжать некуда. Да и здесь дом, работа, садик, обменная карта беременной женщины, пряжи 20 кг и старый карагач шелестит ветками в окна. Муж с утра ушёл то ли на работу (узнать, что с этой работой дальше), то ли к матери, потому что недозвониться ей со вчерашнего вечера. «Абонент не доступен». А у моих «абонент доступен», но трубку не берут. И я волнуюсь сильно. Поэтому он должен заскочить ещё и к ним. Со вчерашнего дня идут эвакуационные автобусы. Но мы успеем сегодня. Или завтра. Или вообще всё это прекратится. С утра нет электричества. На всякий случай я набрала большой таз воды. Тюки я собирать не хочу, потому что это уже всё. Это значит, что мы уезжаем в неизвестность. Я подожду немного. Пойдём, сынок, я почитаю тебе книжку.
Читая книжку, мы засыпаем. Я просыпаюсь от тишины. Суета и крики последних дней куда-то исчезли. Солнце всё также светит в квартиру, карагач также шумит листьями в открытые окна. Но тихо. Я знала, что всё это просто дикий кошмар, что стоит поспать и всё образуется. Я, наверное, опять заснула на спине, и мне нечем было дышать, и приснился кошмар. Вот, рядом посапывает сынок. На лобике выступили капельки пота – жарко ему со мной спать. Горячие мы. В бок меня сильно колет очередная машинка. В животе ворочается кто-то невидимый. Как же хорошо! – Муж! – зову я. Никто не откликается. Наверное не слышит. Придётся вставать. Тогда могу разбудить сына. Но мне же надо рассказать ему про такой жуткий кошмар. Ну, почему он такой тугоухий! – Муж!
- Бу-бух. – что-то упало. Большое. Муж не отзывается. В животе очередной кульбит и я просыпаюсь окончательно.
- Бу-бух. Где-то довольно далеко, что-то падает, что ли. Большое. Или не падает? Я холодею до самых пяток. Сколько же мы спали? Уже все уехали? ГДЕ ЭТОТ ЧЁРТОВ МУЖ!?
- Мама, я уже проснулся. Можно мне уже вставать? Мне приснился страшный сон про железную машину – комбай.
- Мне тоже, сыночка.
- Тебе тоже про комбай?
Наверное, надо собрать всё нужное. Всё, что я смогу унести одна.
Я выглядываю в окно. На улице совершенно пусто. Так, собираем документы, хорошо, что мужнины я ему сразу с утра засунула в карман. МУУУУЖ! Не раскисать, потом. Я звоню, сети нет. Собираем сыновы трусики, колготки, тёплую кофту, куртку и шапку. Себе надо что-то взять, хотя бы бельё. А мужу? Брать?
- И эту мафынку? А куда мы идём?
Действительно, а куда? – Бу-бух – уже гораздо ближе
- Мама! Что это? Комбай?
Вряд ли на площади нас ждёт последний автобус. И эти «бу-бухи», поди, танки какие-нибудь. Я собираю консервы и печенье и конфеты. Наливаю трёхлитровую бутылку воды из таза.
- Взьььььььььбуууух! – рвётся где-то совсем рядом.
- Мама!
- Скручивай зелёное одеяло. Быстрей! Мы идём в подвал.
Пакет с едой и одеждой, сумка с обменной картой, документами и мафынкой, туго свёрнутое тёплое одеяло, сын и «вдруг девочка» под сердцем. Мы сбегаем в подвал. Окна не закрыла! Бельё на баконе! Ключ» ключ от замка подвала!
Замка нет.
- Взьььььььььбуууух!
Мы распахиваем дверь. И совершенно слепые от солнца и темноты закатываемся в подвал.
- Взьььььььььбуууух!
- Дверь придавите. Там бруса кусок. – слышится мужской голос.
Люди! Как хорошо, что кошмары, где я совсем одна брожу по брошенному городу, не сбываются.
Внутри – тёть Света с первого этажа, дед Андрей из квартиры напротив и молодая девчонка сверху с младенцем. Девчонку зовут Аней, младенца, по-видимому, «сынок». Свет идёт от фонаря на батарейках. Мощный фонарь – такие шахтёры на каски одевают. Интересно, кто догадался его захватить (а я даже спички не взяла) и насколько его хватит?
У тёть Светы, лежачая мать. Куда она с ней? По каким дорогам, каким автобусом? Скорая везти отказалась. Тётя Света сидит на перевёрнутом ящике, раскачивается из стороны в сторону и тихонько тянет какую-то заунывную песню. Где сейчас её мама, я не спрашиваю.
Дед Андрей – балагур и пьяница. Он сразу сказал, что не поедет никуда. Он здесь родился, здесь и останется. Да и кому он там нужен, старый. А тут у него ванная есть и портвейна три литра под кроватью.
Аня, как и я, ждёт мужа. С утра он ушёл узнать, что с Аниной сестрой. У неё, так же младенец, и так же, сынок. Они хотели уезжать вместе. Чтобы потом не растеряться. Ведь свой родной человек всегда поможет. Но мужа до сих пор нет. И телефон не работает. А дома собраны тюки. И что хватать, когда начало «бУхать», Аня не знала. Схватила тот, куда пихала памперсы. А там ещё оказались фотоальбомы, да платье её свадебное, да пуховая подушка, подаренная свекровью на свадьбу. А теперь бежать в квартиру страшно очень.
Мы садимся на овощной ящик у стены. Дед открывает какую-то бутылку и предлагает всем «за знакомство». Аня отказывается – она кормит, я отказываюсь практически по той же причине, тётя Света не откликается совсем. – Ээх, одни бабы! - говорит дед и, косясь на моего сына, отпивает прямо из горла.
- Мама, меня грязища кусает. Помой мне попу.
Да, господи, где же я тебя буду мыть?
- Туалет у нас вон в том закутке. – дед направляет луч фонарика вдаль. – Я ведро из дома принёс.
- Спасибо.
- Куришь?
- Нельзя мне – беременная я.
- Ну, как знаешь. У меня тут три пачки болгарских и «Беломор» ещё.
Я достаю из сумки бумажный платочек, мочу его водой из бутылки и мою сына.
Дед уходит курить в какие-то дальние комнаты подвала, тётя Света всё также раскачивается на табуретке, Анин ребёнок начинает истошно орать. Сын берёт из сумки мафынку и играет с ней. Он уже взрослый парень. На следующей неделе ему будет четыре. Он, наверное, понимает, что тут не место капризничать и чего-то требовать. Я достаю из сумки книжку, которую сын брал в детский сад и я потом забирала обратно, направляю луч фонаря на неё и начинаю читать. Книжка «Про то, как слонёнок пошёл учиться». В подвале восцаряется спокойствие. Младенец чмокает мамину грудь, тётя Света перестаёт петь, возвращается кашляющий дед и заново откупоривает бутылку. Я читаю.
- Мама, а скоро комбай уйдёт? – шёпотом спрашивает меня сын. Я делаю перерыв и задумываюсь. «Вжжики» и «бубухи» происходят уже гораздо чаще. Нас иногда даже немного качает, как при землетрясении. Интересно, с какой наибольшей частотой может это происходить? И как далеко от нас всё это «падает»?
- Скоро. Вот поспим мы с тобой. А утром комбайна уже не будет. И мы пойдём домой. У меня бельё там сушится. На балконе. И окна не закрыты. Вдруг дождь пойдёт – ковры замочит. Да надо сготовить что-нибудь – отец придёт.
- А где папа?
-------
Я дочитываю книжку. И решаю, что пора поесть. Хотя. Из всех присутствующих, похоже, только мы с сыном прибыли с едой. И неизвестно, сколько ещё времени нам тут сидеть. И неизвестно, что там наверху в квартирах. Я решаю отложить трапезу, но сын, видимо, прочитав мои мысли, заявляет, что он голоден. Я злюсь на сына и на этих тетёх, которые не позаботились взять самое необходимое. Ну, вот зачем этой дуре свадебное платье? Взяла бы лучше пару буханок хлеба. А мне сына кормить и самой чего-то надо есть. Ведь я не одна. А надо всем, наверняка, предложить.
- У меня тут в подвале ячейка. Там картошка есть и морковка и капуста, соленья всякие – слышится тихий голос тёти Светы. – Замок отвёрткой открывается.
- У меня нож с собой армейский, - говорит дед. Испечь можно в дальней комнате, в следующем подъезде, где я курю.
- Я достаю банку тушёнки. Я не хочу испытывать чувство стыда за свои мысли. Потому что у меня сын, и я должна его спасти. И мои мысли верные. Да.
Я оставляю сына с Аней. Её малыш спит. С моим они рассуждают про то, какая машина «гораздо быстрее». Мы идём с дедом и тёть Светой в её ячейку. Дед светит нам зажигалкой, потому что сыну страшно оставаться без фонаря. Мы набираем картошки и морковки, банку солёной капусты и помидоров и компот и варенье. Идём с дедом в соседний подъезд печь картошку. Он трет о штаны и чистит морковку моему сыну. Я беру у него болгарскую сигарету, закуриваю и реву. Картошка готова. Мы выкатываем её из костра в брошенный деревянный ящик и несём остальным. Дед открывает мою тушёнку, помидоры и компот, Аня достаёт из своего «необходимого» фамильные серебряные чайные ложки. Вкусно. Мою воду мы расходуем сразу же – разбавляем компот, вылив половину банки в «туалет», пьём и моем ребятишек. От Аниного свадебного подъюбника дед отрывает внушительный кусок тюли в качестве фильтра и идёт за водой. Говорит, что горячую уж наверняка можно пить и из подвальных кранов.
На улице всё также «взжикает» и «бубухает». Я читаю книжку «на память» смотря не в неё, а на свет, пробивающийся из-за подвальной двери. Уже скоро стемнеет. Надо укладываться спать. Я вешаю сумку с едой на крюком загнутую железяку у потолка, чтобы не добрались крысы. Все отходы мы относим в соседний подъезд. С тёть Светиного погреба я снимаю одну доску. Стелю на неё полодеяла, ложусь, сына укладываю себе на живот и закрываю сверху вторым полодеялом. Тёть Света всё также сидит на своём ящике. Аня прислонилась к стене, положив между ней и собой свою пуховую подушку. Дед допивает содержимое бутылки и уходит курить. Я пою сыну песенку, а он поёт мне. И мы засыпаем. Я плачу. Тихонько, чтобы никого не разбудить. Я очень хочу разреветься, но знаю, что не должна пугать сына. Всё образуется. Завтра мы выйдем наверх и всё будет, как прежде. А, возможно, надо просто заснуть, и этот кошмар, этот морок исчезнет. Ведь так не может быть. Ведь всё должно быть иначе – целый комод неперешитых тканей, пятак солнца на полу, листья карагача в окна, сын спит, муж рядом, родной, колючий, и в пузе кувыркается, благо места ещё много, «вдруг девочка».
Рядом, «чтобы никого не разбудить» тихонечко плачет Аня.
Грохот железной двери, мечущиеся лучи света. Я хватаю сына и свою сумку из-под головы и бегу в «туалетный закуток». Он обнимает меня ножками и ручонками. Я закрываю ему рот рукой. Голоса. Я не могу разобрать, чего они хотят. Я не могу разобрать, сплю я или нет. Я вижу глаза сына. Они открыты. Но он молчит, а я не убираю руку с его рта. Я как будто оглушена. Всё очень быстро, громко, светло. Тёть Света скручивает моё одеяло, дед снимает пакет с продуктами с крюка.
- Моё! – ору я.
Нас выводят из подвала и садят в вахтовку. Их трое. Молодые совсем. Младше меня. Сын держит пакет с едой, я держу одеяло и сумку. Нас везут куда-то. Тёть Светы с нами нет. Дед курит в форточку, я подхожу к нему и незаметно от сына делаю пару затяжек.
Нас привозят в какой-то дом отдыха. Ещё довольно темно. Но, по-видимому, скоро будет рассвет. Телефон у меня сел, а зарядить негде и я не могу посмотреть, который час.
В комнате ещё очень много кроватей. Нам с сыном дают одну. Половина комнаты храпит, кто-то тихонечко скулит – плачет. Я кладу своё одеяло поверх казённого белья, сумку под голову, пакет с едой и сыновой одеждой между стеной и сыном. Сама умещаюсь с краю. Мне кажется, я схожу с ума. Я очень жду рассвета. Я боюсь заснуть опять.
Мяукает кот. Наверное, кто-то в спешке забыл его в квартире и он теперь орёт с голода и со страха. Звук открываемой двери. Господи, опять! Я вскакиваю, где сын? Муж прямо в обуви подлетает ко мне.
– Что!? Что случилось!? С ребёнком что-то?
- С каким? Где сын!?
- Ты плохо себя чувствуешь!? Тебе кошмар приснился?
- Мууууууужжжжж!
Он садится на диван, затаскивает меня к себе на колени, качает и говорит: «тишь, тииишь, тишь». Я кладу голову ему на плечо, руку на ямочку под ключицей. Муж. Родной. Любимый. Хороший. Рядом. Живой. Сын у бабушки. Я в самой середине страны. В Сибири. В животе «вдруг девочка». На втором канале олимпиада в Пекине. Пятно солнца на полу, шелест листьев карагача. Я рассказываю ему сон и прошу срочно привести домой ребёнка, потому что мы должны быть вместе. Меня охватывает паника оттого, что сына нет рядом. Муж ругается, идёт заваривать мне чай, включает женский гандбол и велит смотреть и рассказывать, что я вижу.
А я не вижу ничего, кроме своего сна. И я боюсь, уже в реале, что сон мой – это не сон. Что сном является как раз женский гандбол и олимпиада в Пекине. И я боюсь проснуться. Боюсь, что какой-нибудь Шота или Лёша, науськанный вездесущей агитацией может подстеречь меня где-нибудь в кустах у общественного туалета этого дома отдыха и забить прикладом в лицо и «вдруг девочку» только потому, что я русская или кавказкой национальности. Боюсь, что сын тогда останется совсем один. Боюсь, что я, не выдержав напряжения и бессилия и страха, могу сама забить какой-нибудь острой деревяшкой какого-нибудь Шоту или Лёшу, только потому, что я его боюсь. Мне очень страшно, что мы это можем сделать друг с другом ради того, чтобы кто-нибудь высокопоставленный в тёплом кабинете с Интернетом и чистой водой в унитазном бачке получил очередной перевод из заокеанского банка. Страшно после совместных игр в песочнице, после совместного запекания картошки в подвале стать зверьми, врагами по желанию одного властолюбивого человека.
(с) Е. Кузнецова 10 Авг. 2008.
![[identity profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/openid.png){kind=small}
no subject
Date: 2008-08-30 12:27 pm (UTC)no subject
Date: 2008-09-02 06:37 pm (UTC)Здорово, что еще дальше пойдут в жизнь маленькие детишки Лены.