Улисс, эпизод 8

Милли была еще совсем крошкой.
А Молли надела то платье слоново-серое с вышитыми лягушками. Мужского покроя, пуговицы сама обтянула. Она его не любила потому что я ногу растянул в первый день как она надела его. Как будто платье виной. На пикнике с ее хором это было, у горы Шугарлоф. Старому Гудвину цилиндр уделали чем-то липким. Мухам тоже пикник. Потом она уж не носила таких платьев. Оно как перчатка ей всюду было в обтяжку, и в плечах и в бедрах.
Тогда только-только начинала полнеть. Ели пирог с крольчатиной. Все на нее заглядывались.
Счастливые дни. Счастливее чем сейчас. Уютная комнатка с красными обоями. От Докрелла, шиллинг и девять пенсов рулон. Купанье Милли по вечерам. Американское мыло тогда купил: бузиновое. Вода в ее ванночке хорошо пахла. Какая смешная она была когда вся в пене. И стройненькая.

( ещё цитаты )

Армен Захарян, о жизни и смерти

"⁣А потом плывешь по Волге дальше, следуя указаниям черноголовых чаек, и вспоминаешь, что на них до тебя уже ссылались.

Гомер иронически пишет об Энноме, гадателе по птицам, не угадавшем собственной смерти: "Птицы однако его не спасли от погибели черной". Чайки над головой ложатся на правое крыло, и тогда понимаешь: Гомер ошибался. Энном, конечно, знал, что погибнет. Жарким безветренным полднем, за горной грядой, отделявшей его от широкоуличной Трои и верной гибели, Энном долго вглядывался в чаек, метавшихся в поисках моря. И в этом танце Энном видел и бородатого Эакида, метающего свое копье, и пурпурное бурление Ксанфа, залитого ахейской кровью, и троянские улицы, полыхающие огнем, и толстую книгу стихов в твердом переплете, где про Эннома всего две строчки, но ведь про тысячи других гадателей, от гор Иллирии до пустынь Персии - вообще ни одной.

Энном, конечно, провел Гомера: он все знал наперед и, выбирая между "остаться дома" или "остаться в вечности", Энном вошел под белозубую колоннаду своего дома, кликнул раба, приказал снаряжать колесницу и позвать к нему жену. "Жаль, правда, что всего две строчки", - подумал Энном. Но когда речь идет о вечности, не приходится выбирать.

Чайки над головой ложатся на левое крыло, но в их бессвязном крике уже ничего не разобрать."