abuela | Эли Бар-Яалом, "Nevermore"

— Господи, как хорошо было мне в этом городе,
Господи, как хорошо было мне в этом городе
с магазинами, пахнущими добрым светом,
на каждом углу то художником, то поэтом,
с ветром от турникетов, сдобой ночных багетов,
с маленькой жизнью — хотя при этом
сам город огромен как шлейф кометы,
с...

— Погоди, но ведь это Москва.
— Да, Москва. С её тёплым паровым отоплением,
со злу насилием непротивлением,
на каждом углу своеобразным культурным явлением,
с её разнообразным таким удивительным населением...

— Точно Москва?
— Точно, Господи. Город-птица,
мне она до сих пор почему-то снится.
Как меня угораздило так влюбиться,
так пристраститься, так влипнуть, влиться так.

— А ты понимаешь, что это столица зла?
— Да, Господи, это столица зла. Тьмы и тьмы
на площади тьмы онанируют на козла.
Бафомет распростёр два чёрных крыла
над улицей, где подруга раньше жила
(убежала, мужа уберегла).
А другая подруга теперь накрыта
последней буквой не тамошнего алфавита.

— Тогда зачем?
— Господи, незачем, повода нет...
я читаю разваливающийся интернет
и вижу встающий на ноги скелет
и открывающиеся шахты последних ракет
но вдруг Господи вдруг внезапно придёт рассвет...

— Это какой, извини, рассвет?
— А такой, Господи, что конец войне,
что чужие земли чужой стране
а говнокомандующий утонет в говне
и те кто сегодня друг с другом не
смогут внезапно очень опять вполне
и тогда...

— Ты охуел, сыне мой,— говорит Господь.—
Никто не вернёт сгоревшую плоть.
Не найдётся на зет такой контрол-зет,
что нажмёшь — от смерти пропал и след.
Что воскреснет Буча, встанет Ирпень,
обнулится выбор: где свет, с кем тень.
Ни один мой ёбаный Нюрнберг
не отменит твой двадцать первый век.

— А дворы, а бар, а стихийный ор?
Китай-город, Сретенка, ля-минор...
— Nevermore,— говорит Господь.— Nevermore.